История римских императоров от Августа до Константина. Том 4. Гальба, Оттон, Вителлий, Веспасиан - Жан-Батист Кревье

Ослепление Вителлия доходило до того, что он отказывался верить в то, чего не желал. Центурион по имени Юлий Агрестис решил разрушить это наваждение: после тщетных попыток убедить Вителлия принять решительные меры, он попросил разрешения лично отправиться к врагам и своими глазами увидеть, что произошло под Кремоной. Он не пытался обмануть Прима тайными расспросами: явился к нему прямо, объяснил приказ своего императора и цель своего прихода. Прим дал ему проводников, которые показали ему поле битвы, развалины Кремоны и легионы, сдавшиеся на милость победителей. Агрестис вернулся к Вителлию, но тот упорно отказывался верить его докладу и даже обвинил его в подкупе. «Что ж, – сказал доблестный офицер, – раз вам нужно великое и явное доказательство и ни моя жизнь, ни моя смерть уже не могут быть вам полезны, я дам вам свидетельство, которое убедит ваше неверие». Он удалился и покончил с собой. По другой версии, совпадающей во всем остальном, это Вителлий приказал его казнить.

Наконец, Вителлий, словно пробудившись от глубокого сна, отправил двух префектов претория, Юлия Приска и Альфена Вара, с четырнадцатью когортами преторианцев и всей вспомогательной кавалерией, чтобы перекрыть проходы через Апеннины. Это и без того значительное войско вскоре пополнилось легионом, составленным из моряков. Такая армия, сильная числом и качеством войск, под другим командованием могла бы даже перейти в наступление. Она расположилась у Мевании в Умбрии, по эту сторону Апеннин, в то время как Вителлий оставался в Риме, занятый совсем иными делами. Не сокращая своих обычных трат и роскоши, он делал распоряжения на будущее, чувствуя, что настоящее ускользает от него. Он назначил магистратов на десять лет и объявил себя пожизненным консулом. Жаждая денег и воображая, что завоевывает народную любовь, он даровал иностранцам привилегии, которыми пользовались латиняне во времена древней республики; союзникам возобновлял договоры на более выгодных условиях; раздавал иммунитеты и освобождения от налогов – словом, без всякой заботы о последствиях, расточал всеми возможными способами права и достояние империи. Толпа восхищалась щедростью этих милостей; находились и люди, настолько лишенные разума, что покупали их. Мудрые же считали эти уступки пустыми и ничтожными, ибо они не могли сохраниться без гибели государства.

Между тем войско у Мевании громкими криками требовало присутствия своего императора. Он явился, сопровождаемый толпой сенаторов, которых взял с собой – одних из желания окружить себя свитой, других, в большем числе, потому что не доверял им и боялся. В лагерь он принес свою обычную нерешительность, которая делала его легкой добычей коварных советников. Заметили и зловещие знамения: стая мрачных птиц, вероятно воронов, покрыла небо над его головой, пока он обращался к солдатам; жертвенное животное вырвалось с алтаря и было заколото далеко от места, где должно было быть принесено в жертву. Но самым зловещим предзнаменованием был сам Вителлий, не имевший никакого понятия о военном деле, вечно колеблющийся и растерянный, выдающий свое невежество бесконечными расспросами о порядке марша, о мерах разведки, о том, как ускорить войну или затянуть ее, бледнеющий при каждом известии и выдающий страх дрожащей походкой, а в конце концов топящий все в вине.

Вскоре он устал от лагеря и, узнав, что Мизенский флот покинул его сторону, вернулся в Рим в сильной тревоге. Ибо каждая неудача, даже самая незначительная, оставляла в его душе впечатление ужаса: общая опасность его положения не волновала его. Если бы он не был столь ограниченным умом и столь узким в своих взглядах, было бы очевидно, что ему следовало перейти Апеннины со свежими войсками и напасть на врага, изнуренного тяготами кампании и недостатком провизии. Он упустил время; разделил свою армию на мелкие отряды и тем самым обрек на бойню солдат, полных отваги и готовых упорно жертвовать собой ради него. Наиболее умелые и опытные центурионы осуждали этот неудачный маневр и высказали бы свое мнение, если бы их спросили. Но те, кто пользовался наибольшим доверием Вителлия, отстранили их: однако первая вина лежала на самом принце, чье испорченное ухо находило горьким все полезное и внимало лишь речам, способным льстить ему, даже если они вели его к гибели.

Всё рушилось вокруг него. Мизенский флот, как я уже сказал, только что предал его и увлек за собой большую часть Кампании. Автором этого дезертирства был центурион, позорно разжалованный Гальбой – такова сила дерзости одного человека в гражданских войнах, способная порождать великие и внезапные перемены. Этот предатель, по имени Клавдий Фавентин, подделал письма Веспасиана, содержавшие самые лестные обещания для тех, кто перейдет на его сторону; и, склонив таким образом солдат, он не встретил сопротивления со стороны командира Клавдия Аполлинария, чья верность была шаткой. Впрочем, и сам командир не обладал достаточной твердостью, чтобы поддержать предательство. Апиний Тирон, бывший претор, случайно оказавшийся в Минтурнах, укрепил его дух и возглавил предприятие. Они действовали сообща и, объявив флот на стороне Веспасиана, склонили города Кампании, которые без труда последовали за ними; за исключением того, что рвение жителей Путеол в поддержку Веспасиана бросило Капую в противоположный лагерь – следствие соперничества между этими двумя соседними городами, вносившего свои мелкие интересы в столь важный конфликт.

Узнав об этом, Вителлий отправил Клавдия Юлиана, который незадолго до этого, командуя Мизенским флотом, сумел завоевать любовь своих солдат и потому казался подходящим, чтобы вернуть их. Юлиана сопровождала городская когорта и отряд гладиаторов: новое подкрепление для противников, которые без труда переманили на свою сторону и командира, и его людей. Все они расположились в Террацине, городе, укрепленном самой природой, ожидая, что на таком близком расстоянии от Рима враг вскоре настигнет их. Действительно, Вителлий, разделив армию, стоявшую в Умбрии, оставил большую ее часть в Нарнии [13] под командованием двух префектов претория, а шесть когорт и пятьсот всадников выделил под началом Луция Вителлия, брата императора, которые двинулись в сторону Террацины.

Вителлий начинал чувствовать свою беду, видя себя словно зажатым между победоносной армией Прима в Умбрии и новыми мятежниками Кампании. Однако пустая и ничтожная надежда на мгновение подняла его дух. Народ требовал оружия, и вольноотпущенники принца убеждали его воспользоваться этим рвением. Он советовался только с ними, ибо был покинут друзьями – все они оказались неверными, особенно те, кто занимал высокие должности. Итак, Вителлий, следуя совету своих вольноотпущенников, велел созвать трибы и пообещал записавшимся не только увольнение после победы, но и привилегии с наградами ветеранов. Толпа желающих была так велика, что он оказался подавлен ею и поручил консулам завершить набор. Глупый император обрел уверенность в этой слабой опоре и называл жалкую толпу, храбрую лишь на словах, армией и солдатами.

Весь город пришел в движение в пользу Вителлия – один из тех внезапных порывов, жар которых передается от одного к другому и воспламеняет умы, часто без участия разума. Римские всадники, за которыми следовали многочисленные вольноотпущенники, предлагали деньги и свою службу. Сенаторы согласились на денежные взносы и выделение определенного числа рабов для набора. Сначала был страх, но, смешавшись с жалостью, он превратился в нечто вроде доброжелательства. Дело было не в Вителлии; но судьба первого места в государстве, столь униженного и доведенного до такого позора, трогала сердца. И Вителлий поддерживал эти благоприятные настроения речами, жестами, слезами, щедро раздавая обещания без всякой меры – обычное следствие страха. Он также велел называть себя Цезарем, чего прежде избегал. Но он находился в таком положении, когда следуют и народным идеям, и советам мудрых; и суеверие убеждало его, что имя, считавшееся счастливым, станет для него защитой.

Ветер удачи, казалось, вдохнувший новую жизнь в дела Вителлия, продлился лишь мгновение. Пыл, не имеющий основания, угасает так же быстро, как и вспыхивает. Каждый начал уклоняться: сенаторы и всадники перестали исполнять